Послушайте, братцы, городское небо – это ж одно недоразумение. Снизу его огнями так и подсвечивают, так и шпарят, отчего оно становится линялым, будто старый трактирный чепец. И звезды там – тьфу! – дохлые, неприкаянные, заглянут на минутку, как бедные родственники, и ну скорее прятаться.

В деревне – дело другое. Тут небо густое, жирное, настоящий черный бархат, на который какой-то небесный ювелир высыпал целую горсть чистейших алмазов. Глянешь в первый раз – и все, голова кругом, только успевай за плетень держаться.

Лежим мы, значит, с батей на стогу. Август выдался – чистый мед. Сено под боком пахнет так, что в носу свербит, и дух этот такой плотный, сладкий, хоть ложкой ешь. Дышишь и надышаться не можешь, точно хочешь весь этот вечер в себя про запас запихать.

– Гляди сюда, малый, – батя руку кверху вскинул, – вон та, что поярче, – Вега. А вон тот господин, что не мигает и смотрит важно – это Юпитер. Планеты, запомни, не мерцают, они из себя солидность строят.

Я лежал, разинув рот, и такая мне дурь в голову полезла: ну почему мы, люди, все под ноги смотрим? Все какую-то копейку ищем или в пыли ковыряемся. А ведь над нами – вечность, и она каждую божью ночь за здорово живешь нам показывается. Только голову задери.

Потом мы замолчали. И знаете, это было самое правильное. Слова в такую минуту – они как шелуха, только тишину портить.

Я этот вечер на всю жизнь в памяти зазубрил. И не потому, что мы там клад нашли или медведя завалили. Ничегошеньки не случилось! Просто батя рядом, сено колючее, август и звезды эти над головой… А ведь, если по совести, это и есть самое настоящее счастье, другого и даром не надо…

Так и лежали. Сверчок где-то внизу, в корнях, завел свою бесконечную шарманку – пиликает и пиликает, шельма, будто у него там целый оркестр за пазухой. Тишина-то какая! Не та, что в пустой избе, когда уши закладывает, а живая, стрекочущая, наполненная всяким лесным и полевым шорохом.

Батя задымил самокруткой. Огонек вспыхивал в темноте, как маленькая земная звездочка, и пахло от него крепким самосадом и чем-то родным, до боли знакомым.

– Слышь, – вдруг негромко сказал он, не оборачиваясь, – ты вот вырастешь, в люди выйдешь... В город, небось, укатишь за длинным рублем. Там все иначе будет. И суета, и локтями толкаться заставят. Ты только одно помни: когда прижмет, когда муторно на душе станет – ты про этот стог вспомни. Про Юпитер этот самый. Что он там висит, и ему до наших драк да обид – тьфу, и растереть.

Я только носом шмыгнул. Мал был, а понял: батя-то дело говорит. Город он что? Он как ярмарка – шумит, пестрит, а к вечеру одни огрызки да пыль столбом. А тут – исконное.

Холодать стало. Август – он ведь хитрый: днем жарит, а к ночи изо всех оврагов сырость и прохладу тащит. Потянуло туманом с речки, белым и густым, как парное молоко.

– Ну, будет, – батя похлопал меня по плечу, – замерз, поди, сокол? Пошли в хату. Мать небось уже пирог из печи вынула, черничный.

Мы сползли со стога, утопая по колено в пахучей охапке, и побрели к дому. Окна светятся теплым, уютным светом, собака наша, Трезорка, хвостом по калитке стучит – встречает, будто мы не на сеновале были, а в кругосветку ходили.

За столом все было просто: крынка молока, хлеб теплый, горбушка хрустит, и пирог этот, от которого пар идет. Мать ворчала по-доброму, мол, застудил ребенка, старый, все на звезды свои любуешься. А сама улыбается, и в глазах у нее тот же покой, что и на улице.

Уснул я той ночью без сновидений, крепко, как только в детстве спят. И казалось мне, что и дом наш, и мы с батей, и весь наш забор – все это летит куда-то в черном небе вместе с Вегой и Юпитером, и все это в полной сохранности, под чьим-то добрым присмотром.

И по сей день, когда жизнь за горло берет, я закрою глаза – и чувствую: пахнет сеном. Значит, все в порядке. Значит, прорвемся.